Дрова как роскошь для богатых: Полторы пенсии за зиму в стране, заваленной древесиной

Жизнь по старинке

Только за последние пять лет цены на дрова в России удвоились. Проблема серьёзная. Точной цифры домохозяйств с печным отоплением в сборнике Росстата за 2025 год нет, а косвенные расчёты дают от 7 до 10 млн. Это подтверждают данные Всероссийской переписи населения 2020 года, согласно которым печное отопление использовали 7,1% домохозяйств в России.

Дрова на зиму запасают более 10 миллионов человек. В Адыгее – 10% населения, в Костромской области – каждый шестой, в Новгородской – каждый пятый, в Карелии и Курганской области – каждый четвёртый. В Забайкалье – почти половина семей, в Бурятии – 45,5%, в Хакасии – 40,4%, в Новосибирской и Томской областях – каждый пятый. В Тыве печное отопление – дрова или уголь – используют 82% домохозяйств.

Сколько нужно сжечь за зиму, чтобы не замёрзнуть? Если не экономить, за отопительный сезон, который длится почти полгода, в среднем уходит до 12 кубометров дров – это примерно 36 тысяч рублей, или полторы пенсии. Для дома в 100 квадратных метров норматив – 10–12 кубометров, для утеплённого дома в 50 "квадратов" достаточно вполовину меньше. По закону граждане имеют право заготовить дрова для себя: например, до 20 кубометров в год в Архангельской области или около 15 кубометров в Кировской и Саратовской областях.

Но этих норм часто не хватает на всю зиму, а цены кусаются: кубометр берёзовых дров в Подмосковье уже стоит около 3500 рублей, а в Забайкалье машина дров обходится в 18–40 тысяч рублей. Газовое отопление есть далеко не везде, топить электричеством очень дорого, а дровами – привычно. Вот только цены в лесничествах и у частных поставщиков продолжают ползти вверх. Почему?

Почём кубометр?

Тому есть ряд причин. Себестоимость дров – это не просто цена срубленного дерева, туда входит много других расходов, рассказывает директор Моршанского лесхоза Владимир Лютиков:

Мы, лесхоз, платим за единицу лесных насаждений, то есть попённая плата. Далее – заработная плата тех, кто работает в лесу, то есть это валка, раскряжовка, затем у нас начисление на зарплату 30,9% идёт. Это и цена ГСМ, амортизация оборудования, вывозка с лесосеки. Затем мы на дровополе колем дерево, за это опять зарплата с начислениями идёт, как говорится. Ну и, соответственно, электроэнергия, а также доставка до потребителя. Особенно остро ощущается, конечно, рост расходов на ГСМ: по итогам прошлого года удорожание дизельного топлива составило 11,6%, а бензина АИ-92 – 10,6%. Про этот год говорить пока рано, но цены за кубометр вырастут ещё больше.

Сократить эти расходы без потери качества или нарушения техники безопасности невозможно. Поэтому, даже если бы весь лес в стране отдавали даром, из-за затрат на переработку и логистику в дровянике на хозяйском подворье некую цену он всё равно бы имел. А уж с нынешними ценами на топливо – вовсе не символическую.

В Европе, которая в связи с дефицитом газа всё больше задумывается о твёрдом топливе, цены на дрова превышают наши раз в десять. Но этот рынок для России закрыт: "дровопровод", как и газопровод, из-за санкций больше не работает. Поэтому наши цены к западным никак не привязаны.

Однако проблема кроется глубже. Значительная часть мелкотоварной древесины (включая осину), которая раньше шла на экспорт, теперь перерабатывается внутри страны в тарную доску, поддоны и палеты. Это вынужденная мера, позволяющая сохранить загрузку предприятий. Но она же создаёт и внутреннюю конкуренцию за сырьё: ту же осину можно пустить и на тару, и на дрова, и выбор часто делается в пользу более маржинального продукта. Проблемы пенсионера у едва тёплой печки бизнес не колышут.

Добавляет давления на внутренний рынок и ещё один внешний фактор: освободившуюся после закрытия Европы нишу на степном юге страны активно заняли поставщики древесины из Белоруссии. Только в Волгоградскую область один крупный поставщик ежемесячно завозит до 20 фур. Для степных регионов, где своего леса нет, это серьёзный ценовой фактор.

Дрова и уголь по льготной цене: Кому положено и как оформить

Частник или государство?

Для обычного человека это означает вот что. Там, где лесные участки переданы коммерческим арендаторам – а это в основном крупные сибирские регионы, – местные жители фактически отрезаны от привычных мест заготовки. Арендаторы экономически не заинтересованы в продаже дров населению – им гораздо выгоднее сбыть всё оптом.

Показателен пример Алтайского края: местные компании заготавливают около 2,8 млн кубометров древесины, а для нужд жителей выделяют лишь около 60,5 тысячи кубометров. Лесосеки, которые формально выделяют для граждан, часто находятся в 40–60 километрах от деревни. Для пенсионеров или малоимущих, не имеющих своего транспорта сельских жителей, – а в основном из таких людей село и состоит – это непреодолимое расстояние. Получение же разрешения на заготовку у частника может занимать от полугода до года.

За всеми экономическими и социальными вопросами стоит один фундаментальный: кому должен принадлежать лес и кто должен им управлять? С одной стороны, есть государственные лесхозы. Они обеспечивают полный производственный цикл: от сбора семян и работы собственных питомников до лесовосстановления на вырубках.

С другой стороны – частные арендаторы, которым в свое время были переданы огромные площади лесного фонда. Их главная цель – извлечение прибыли и оптимизация издержек. И именно с ними, по мнению многих отраслевых экспертов, связаны главные проблемы: деградация лесов, отсутствие нормального лесовосстановления и катастрофическое количество пожаров, считает директор лесхоза Владимир Лютиков:

В регионах, где сохранилась сильная система лесхозов, ситуация с охраной лесов и пожаротушением принципиально иная, чем там, где леса массово переданы в аренду частным компаниям. У арендаторов зачастую иные приоритеты, что статистически приводит к росту числа пожаров. Убежден: чем больше будет государственное участие в лесной отрасли, тем эффективнее будет охрана лесов, выше уровень легальных зарплат и налоговых отчислений. Лес должен кормить страну, но управлять им должно государство.

Там, где за лесом не следит вообще никто, происходит беда за бедой. Владимир Лютиков приводит пример: два года назад крупный пожар вспыхнул на землях Минобороны рядом с посёлком Георгиевский в Тамбовской области. Лесные дороги годами не расчищались, техники для тушения не было. Пожарным машинам просто некуда было проехать. Пришлось привлекать гусеничный трактор из соседнего лесхоза и двое суток пробивать просеки сквозь завалы, чтобы спасти населённый пункт. Дымом затянуло все улицы. Вот она – цена отсутствия хозяина в лесу.

Что с того?

Механизмы защиты лесов летом от пожаров, а людей зимой от холода существуют. Но действуют далеко не везде. Там, где власть ещё продолжает пригляд за лесами, ситуация проще. Например, в Тамбовской или Липецкой области получить необходимые кубометры дров большой проблемы не составляет, так как лесничества там ещё сохранились.

В таких регионах выстроена отлаженная трёхсторонняя схема: лесхоз, льготник и органы социальной защиты. Заключается трёхсторонний договор, и лесхоз не просто выделяет дрова, а доставляет их потребителю уже в колотом виде. Для человека в итоге эта услуга абсолютно бесплатна: расходы возмещаются из областного бюджета за счёт федеральных субвенций. В систему входят ветераны труда, труженики тыла, чернобыльцы, а с прошлого года – участники специальной военной операции и семьи погибших.

Эту модель можно и нужно тиражировать. Она доказывает: при наличии политической воли и чёткой организации государство способно обеспечить своих граждан теплом даже в условиях рыночной экономики. Однако вернуть леса в эффективное государственное управление сейчас крайне сложно. Лесная охрана сократилась с 79 до 17 тысяч человек. На одного лесничего – 55 тысяч гектаров.

В то же время арендаторы, получившие участки в прошлые годы, не спешат с ними расставаться. При попытке расторгнуть договоры начинаются многолетние судебные тяжбы. А создать с нуля новую систему государственного лесного хозяйства там, где она была разрушена, – это годы работы и колоссальные финансовые вложения.

Власти пытаются помогать точечно: где-то централизованно завозят по несколько кубометров на дом, где-то дают субсидии. Но это лишь полумеры. Пока интересы крупного бизнеса в лесной отрасли важнее нужд местных жителей, миллионы людей в российских деревнях рискуют топить скудно и мёрзнуть у себя дома. Меж тем дрова – это не роскошь, а базовая необходимость.

Лес в России всегда кормил людей. Вопрос лишь в том, позволит ли действующая модель лесопользования сохранить эту традицию, или она окончательно превратит базовую необходимость в роскошь.